БЛОК Александр Александрович (1880–1921),

русский поэт, драматург, литературный критик, публицист.
Б. обращался к творчеству Л. и упоминал его имя многократно, наряду с Пушкиным, как непревзойденно гениального национального поэта. Личность Л. привлекала Б. в первую очередь своим последовательным вниманием к провиденциальной стороне бытия, пророческим даром. Поэтическое видение обоих поэтов связано со способностью ощущать духовную реальность с такой же очевидностью, как и материальный мир, — здесь то, что Вл. Соловьев определил у Л. как «способность переступать в чувстве и созерцании через границы обычного порядка явлений и схватывать запредельную сторону жизни и жизненных отношений» [18; 387]. В этом аспекте преемственных связей Б. и Л. можно уловить «отнюдь не влияние даже, а только какой-то однородный строй души» [3; V; 143]. Л. повлиял на понимание Б. призвания поэта, назначение творчества, на формирование его мировоззрения и художественной системы.
Д.Е. Максимов писал в книге о Л.: «Многие русские писатели, начиная с 40-х годов XIX в., <…> зависели от Лермонтова в самом видении мира, в художественном методе и в том, что приняли на себя ответственность за те вопросы, которые поэт с такой болью и страстью поставил перед русским обществом» [14; 248]. Высказав суждение об оригинальности Б., исследователь, тем не менее, констатировал преемственность: «Можно утверждать, что образ поэзии Лермонтова и дух ее оказали существенную помощь Блоку в его идейном и художественном развитии» [14; 250]. Исследователь выделил восходящие в своих существенных элементах к «Думе» Л. «четыре стихотворения Б. 1899–1900 гг. <…>: ”Мы все уйдем за грань могил”, “Накануне XX века”, “Когда толпа кумирам рукоплещет”, “Я — человек и мало Богу равен”». К трем из них Б. поставил эпиграфы из «Думы». По мнению Максимова, лермонтовские мотивы и отзвуки не имели для юного Б. решающего значения, а в «Стихах о Прекрасной Даме», стали звучать заметно слабее [14; 252]. Однако блоковские ст. этой книги отражают значительность для их автора поэтических открытий Л., ритмико-мелодических и образно-символических атрибутов его лирики.
Представляется однородным у Л. и Б. склад таланта, которому свойственно углубленное внимание к собственному сложному и противоречивому внутреннему миру. Характеристика Л., данная поэту Вл. Соловьевым, присуща и Б.: «Первая и основная особенность лермонтовского гения — страшная напряженность и сосредоточенность мысли на себе, на своем “Я”, страшная сила личного чувства» [18; 384]. Генетические связи через старинные отцовские родовые корни у обоих поэтов с западом, с рыцарством, «дар божественных видений», отчасти любовь к «гибели» — предопределили тяготение символиста ХХ в. к Л., который воспринимался Б. отнюдь не «реалистом». Наличие «второго зрения» [18; 388] — общая для обоих гениальная черта. Восприятие Л. как своеобразного маяка для Б. было обусловлено той репутацией поэта, которую сформировал философ В.С. Соловьев, а вслед за ним и «соловьевцы», младосимволисты. Однако, по наблюдениям Д. Максимова, «путь, ведущий Блока к Лермонтову, был в то же время одним из путей, которые уводили его от Соловьева. По крайней мере, основные высказывания Блока о Лермонтове не только полностью противоречат соловьевскому приговору о нем, но в сущности представляют собой скрытую, может быть не вполне осознанную самим поэтом полемику с Соловьевым» [14; 255].
Л. был для Б. и поэтов его круга одним из главных звеньев непрерываемой преемственности русского поэтического слова. Андрей Белый, уже в начале знакомства писал Б.: «Вы точно рукоположены Лермонтовым, Фетом, Соловьевым, продолжаете их путь, освещаете, вскрываете их мысли» [8; 22]. В письме от 23 февраля 1905 г. Белый снова коснулся этого вопроса: «Ты ужасно не декадент, преодолевший частью существа декад[ентство], а другой частью никогда не расстававшийся с Пушкиным, Лерм[онтовым] и др.» [8; 204]. С.М. Соловьев, вероятно, в силу репутации Л., его мифологического облика, сформировавшегося в эту пору [15], считал связь Б. с Л. ошибочным мнением: «Я упорно отвергаю твою связь с Лермонтовым и устанавливаю оную между тобой, Фетом и Врубелем» [6; I; 392].
Родство с Л., тем не менее, было очевидно для самого Б. и для многих его современников уже в начале творческого пути. Восприятие первой любви как духовного преображения, молитвенного поклонения любимой было заявлено Л. задолго до блоковских «Стихов о Прекрасной Даме»:
bq(.. Моя душа твой вечный храм;
Как божество, твой образ там,
Не от небес, лишь от него
Я жду спасенья своего [I; 252].

Затем преклонение перед возлюбленной сменяется воспоминанием об утраченном блаженстве: «Ты для меня была как счастье рая / Для демона, изгнанника небес» [II; 32]. Развернутый Л. в интимной лирике мотив находит продолжение в ст. Б., в частности, в цикле «Возмездие».
Побуждает к поиску аналогий между Л. и Б. способность каждого из них воображением устремляться в космические дали, находить соответствия между духовными состояниями человека и космическими телами, земными жителями и небесными метафизическими насельниками. При этом тональность родственных образов иногда имеет прямо противоположную окраску: у раннего Л. девицы-кометы предстают в ироническом свете, у Б. беззаконная комета — символ женской артистической свободы и трагической предназначенности особому служению («Булевар» Л. и — «Кармен», «Ты нам грозишь последним часом…» Б.).
Внешнее благополучие и земное счастье осознавались героем Л. как ложный, неистинный путь: «И тягостно мне счастье стало» [II; 20]; «… но теперь я от счастья устал» [II;39]. Б. продолжил эту печальную тему: «Что счастие? Короткий миг и тесный / Забвенье, сон и отдых от забот…» [3; 3; 41]; «… И, наконец, увидишь ты, / что счастья и не надо было, / Что сей несбыточной мечты / И на полжизни не хватило…» [3; III; 144]. Тревожная формула «покоя нет», более известная теперь как принадлежащая Б., впервые прозвучала в знаменательном ст. Л. «1830. Майя. 16 число»; у Л. она наполнена тревожным чувством невозможности покоя ни в земном, ни в посмертном бытии: «Но чувствую: покоя нет, / И там и там его не будет…» [I; 132]. Б. развивает тему тревоги и неуспокоенности как атрибут неизбежной личной судьбы («уюта нет, покоя нет»), однако толкует мысль о невозможности покоя и (подобно Л.) расширительно: лишено стабильности общенациональное историческое и духовное состояние России.
В статье «Педант о поэте», посвященной монографии Н. Котляревского «М.Ю. Лермонтов. Личность поэта и его произведения» (2-е изд., 1905), Б. заметил, что «исследователи немножко дичатся Лермонтова, он многим не по зубам» [3; V; 25]. Однако Б. противопоставил ученым писателей начала ХХ в., кот считают Л. близким своему поколению: «Только литература последних лет стремится опять к Лермонтову как к источнику; его чтут и порывисто, и горячо, и безмолвно, и трепетно. На звуки Лермонтова откликалась самая “ночная” душа русской поэзии — Тютчев, откликалась как-то глухо, томимая тем же бессмертием, причастностью к той же тайне» [3; V; 25–26]. Пушкин и Л., по определению Б., для его современников — это «“собственные имена” русской истории и народа русского», лозунги «двух станов русской литературы, русской мистической действительности [3; V; 26].
В статье «Народ и интеллигенция» (1908) при анализе «Исповеди» М. Горького Б. называет имя Л. в ряду писателей, ценивших родную землю, носивших в сердце любовь «к родным лохмотьям, к тому, чего “не поймет и не заметит гордый взор иноплеменный”. Любовь эту знали Лермонтов, Тютчев, Хомяков, Некрасов, Успенский, Полонский, Чехов» [3; V; 321].
В ст. Л. возник мотив изначально отравленного, обреченного существования: «Я счастлив! — тайный яд течет в моей крови» [II; 10]. У Б. этот мотив приобрел характер жесткого признания: «Я — черный раб проклятой крови» [3; I; 230]. Тема порочной наследственности, подчиненности страстям находила отголоски в творчестве раннего Б., затем в цикле его стихов «Черная кровь» книги «Страшный мир». Чутко восприняты Б. лермонтовские прозрения о демонических духовных веяниях, беспощадный анализ пораженной эгоизмом и цинизмом человеческой души, обнажение рабской подавленности человека греховными устремлениями. Величайшую опасность злых сил для человека, утратившего Бога, Л., а вслед за ним и Б. осмыслили как тему трагическую и значительнейшую для всего человечества — ввиду тотального безверия, проникавшего в плоть и кровь людей. Смелость поэта, позволявшая бесстрашно всматриваться в лица, искаженные злом, воспринималась Б. как характерная черта именно Л., ярче всего воплотившего в творчестве определенный тип творческого мышления. Так, рассуждая об авторе «Горя от ума», о тайне этой «драмы», Б. припомнил, что родилась она «в мозгу петербургского чиновника с лермонтовской желчью и злостью в душе» [3; V; 168].
Внешнее благополучие и земное счастье осознавались героем Л. как ложный путь: «И тягостно мне счастье стало» [II; 20]; «… но теперь я от счастья устал» [II; 39]. Б. продолжает эту печальную тему: «Что счастие? Короткий миг и тесный / Забвенье, сон и отдых от забот…» [3; 3, 41]; «… И, наконец, увидишь ты, / что счастья и не надо было, / Что сей несбыточной мечты / и на полжизни не хватило…» [3; III; 144].
Эпоха начала ХХ века способствовала обновлению мифа о Л. как демоническом поэте, прозревавшем грядущую власть зла [15]. Врубелевское изображение «Падшего» для Б. заключало в себе «громаду лермонтовской мысли». Наследие Л. помогало Б. определить изъяны «современной души». Он был уверен, что Демон Врубеля и «Демон Лермонтова — символы наших времен» [3; V; 424]. Горькое понимание неизбежной причастности своего поколения и лирического «Я» к «мрачным, порочным усладам» «вина, страстей, погибели души» [3; III; 41] вслед за Л. и Б. склоняло к варьированию мотивов одиночества, разочарования в земных привязанностях, предательства друзей, предчувствия ранней смерти.
Б. размышлял о глубинной связи искусства с запредельными, трансфизическими мирами, таящими губительные потенции. В Л. он видел поэта, наиболее чуткого к трагическим реалиям русской жизни: «Наш грех (и личный и коллективный) слишком велик. Именно из того положения, в котором мы сейчас находимся, есть немало ужасных исходов. Так или иначе, лиловые миры захлестнули и Лермонтова, который бросился под пистолет своею волей <…>» [3; V; 434]. Упомянув о трагических судьбах Врубеля и Комиссаржевской, Б. делает вывод: «<…> Искусство есть чудовищный и блистательный Ад. Из мрака этого Ада выводит художник свои образы» [3; V; 434]. Психологию художника Б. проецировал на общенациональные процессы, последовавшие за Первой русской революцией: «Мы пережили безумие иных миров, преждевременно потребовав чуда, и ее [душу] испепелили лиловые миры революции. Но есть неистребимое в душе — там, где она младенец» [3; V; 435]. С озарением первой любви связывал Б. надежду на воскресение. Однако в сознании поэта ХХ в. не исчезает тревожная перспектива гибели от «играющего случая»: «Этой лирикой случая жил Лермонтов:
bq(.. Скакун на волю господина
Из битвы вынес, как стрела,
Но злая пуля осетина
Его во мраке догнала [3; V; 436].

«Божественной души безбрежную свободу» [I; 255] вслед за Л. Б. воспевал как высшую ценность. «Собачью покорность» [3; II; 102] Б. ненавидел как мертвенную приземленность, рабскую подавленность. У Б. этот пафос отчасти определялся и его раздумьями о социальном неравенстве. И для Л., и для Б. здесь повод для саморазоблачения, даже самобичевания, выявление тайного источника гибели, погруженности в царство смерти. Однако герой молодого Л. находил в себе запас мужества: «Спокоен я. Душа пылает / Отвагой: ни мертвец, ни бес, / Ничто меня не испугает» [I; 189]. Также и герой Б., исполненный доблести, стоящий «на страже», с годами, постепенно преображался в «художника, мужественно глядящего в лицо миру» [3; VIII; 344]. Диапазон жизнеутверждающих и тревожных настроений у лирических субъектов (персонажей, лирических героев) Л., а затем и Б. необычайно широк. Бесстрашное погружение лермонтовского героя в гибельную бездну не устраняет уверенности автора в существовании бессмертного слова. Исполнен подобной убежденности и лирический герой Б.: «Но верю — не пройдет бесследно / Все, что так страстно я любил…» [3; III; 132].
Б. привлекала в первую очередь органическая причастность Л. к национальной стихии. Ему нравился карандашный портрет Л., выполненный Д.П. Паленом в 1840 г. Поэт изображен «очень русским», простым офицером в походной фуражке. «— Не правда ли, Лермонтов только такой? Только на этом портрете. На остальных — не он», — говорил Б. К.И. Чуковскому [22; 105], [23; 242], [6; II; 254].
Л. воплотил в художественной форме поэмы объективированный образ Демона, печальный, трагический, обаятельный, ненавистный и вместе с тем так похожий на его собственного лирического героя. Мятежник, ослушавшийся Бога, вне Его сени, утратил основу жертвенной любви, его чувство перерождается в губительную страсть, несущую смерть тому, кого он любит. Особенно остро чувствуется связь с Л. у Б. в лирике о любви как чувстве противоречивом, постепенно приводящем «падших» к недоверию, изменам, равнодушию, цинизму, ненависти, холодной насмешке, омертвению души. В этом отношении чувствуется влияние на Б. не только поэзии, но и драматургии, и прозы Л. «Роптанье на Творца» [I; 88], поначалу трактуемое Б. как «богоотступничество» Л., постепенно ощущалось им как своеобразная форма «боговидения», что характерно для интерпретации настроений лирических героев обоих поэтов. Апокалипсис как прозрение мрачной угрозы земле, превратившейся в «гнездо разврата» [I; 87] — поэтический угол зрения, свойственный и для Б. («Невидимка», «На смерть младенца», «Унижение»). Б. подхватывает у Л. иронически сниженные интонации при описании обыденности, земного течения истории («Тамбовская казначейша» Л. и «Возмездие» Б.).
Поэтическое воображение Б. восприняло и трансформировало лермонтовские образы мертвеца, двойственно противоречивого поэта, саморазоблачительной маски. Явно повлиял на цикл «Пляски смерти» Б. образ «Скелета неизмеримого» из ст. Л. «Ночь. II». Обоим поэтам открывается то, «что не дай Бог / Созданию живому видеть…» [I; 86]. Отрицательная перспектива будущего в «Предсказании» Л. отзывается мрачным пророчеством «Голоса из хора» Б. Лермонтовская ирония по отношению к окостеневшим мнениям, фальши и пошлости светского общества (фарисейству нового времени) была воспринята Б. как родное лоно, в котором вызревала его собственная душа.
Присущее Л. созвучие природного и метафизического («и бурь земных и бурь небесных вой») сохраняло свое непреложное значение для миросозерцания Б. на протяжении всего его сознательного творческого пути. Д. Максимов заметил принципиальную разницу в отношении Б. и А. Белого к Л.: «Белый не мог примириться с отсутствием у Лермонтова мистической “определенности”, “доктрины”, тогда как Блок видел преимущество Лермонтова именно в том, что он был свободен от догматизма» [14; 255]. Б. ощущал соприродными своему поэтическому миру и лермонтовское прозрение светлых, радостных духовных сущностей («Когда волнуется желтеющая нива…»), и темных, демонических настроений, исходящих от злых сил («Как демон мой, я зла избранник…»). В ст. каждого из двух поэтов соединены две контрастные, переплетающиеся линии: с одной стороны, тяготение к небесной чистоте («И в небесах я вижу Бога», — Л.), любовь, вера в «невозможное» («Россия» Б.), устремленность к божественной красоте и мудрости, с другой — опасение, что мир находится во власти зла, сомнение в собственных идеалах. Тревожное чувство опасности — исторических катаклизмов и духовного падения — «бездонного провала в вечность» [Б.] — объединяет поэтов, отстоящих друг от друга на несколько десятилетий.
А.С. Петровский писал Андрею Белому 7 сент. 1921 г. (через месяц после смерти Б.): «…Блок был единственным, который был дорог не только как художник, но и как носитель пророческой русской темы, наследник Лермонтова, отчасти Гоголя, Толстого, у которого правда жизни была высшим критерием надо всем» [6; III; 537].
В личной библиотеке Б. имелось собр. соч. Л. в 5 т. под ред. Д.И. Абрамовича [см.:1], [13]. Издание сопровождалось подробными сведениями о биографии Л. В течение десяти лет 1910–1919 гг. Б. вписывал в страницы личного экземпляра свои замечания и наблюдения, кот. свидетельствуют об осведомленности Б. в проблемах лермонтоведения Материалы опубликованы в 12-томном собр. соч. Б. [4]; раритетные тома хранятся в библиотеке ИРЛИ.
Одним из подтверждений того, что Б. пронес глубокий интерес к Л. через всю жизнь, является составление и редакторская подготовка им в 1920 г. для массового читателя однотомника избранных соч. Л. Б. тщательно продумал структуру издания, снабдил его своей вступительной статьей и комментариями. Во вступит. статье Б. писал: «Наследие Лермонтова вошло в плоть и кровь русской литературы» [2а; 213]. Составитель привлекал письма Л., воспоминания о нем современников, мнения исследователей, сообщал некоторые малоизвестные факты, предлагал оригинальные комментарии. 2 марта 1920 г. Чуковский записал в дневнике: «Блок взялся проредактировать Лермонтова — и, конечно, его работа прекрасна. Очень хорошо подобраны стихи — но статья написана не в популярно-вульгарном тоне, как нужно Горькому, а в обычном блоковском, с напрасными усилиями принизиться до уровня малокультурных читателей. <…> Чем больше Горький доказывал Блоку, что писать надо иначе: “дело не в том, что Лермонтов видел сны, а в том, что он написал ‘На смерть П<у>шк<ина>’”, тем грустнее, надменнее, замкнутее становилось измученное прекрасное лицо Блока» [23; 142]. Том Л. вышел в 1921 г. в издательстве З.И. Гржебина (Берлин [Лейпциг]—Петербург) [13; 116–117]. Д. Максимов отметил: «Блоковское издание Лермонтова не было научным и не претендовало на это. Блок не имел возможности или времени ознакомиться с новейшей исследовательской литературой о Лермонтове, даже с таким известным сборником, как «Венок Лермонтову» (1914), и не учел ее в своих комментариях» [14; 263]. Тем не менее, изд. включало все наиболее зрелое и ценное из творческого наследия Л.; по новизне и обоснованности принципов отбора оно являлось для того времени образцовым.
Б. многократно подтверждал объективную значимость Л. для отечественной культуры. Любовь к Л. была не только проявлением личного литературного вкуса Б., индивидуальной привязанности, но глубочайшим признанием того, что Л. был выразителем национального мироощущения, духовных устремлений русского народа.
_Лит.: 1) Лермонтов М.Ю. Полн. собр. соч.: В 5 т. // Под ред. и с прим. Д.И. Абрамовича. — СПб.: Изд. Разряда изящ. словесности Имп. акад. наук., 1910–1913; то же, 2 изд., т. 1–4, П., 1916; 2) Блок А.А. Лермонтов // Лермонтов М.Ю. Избранные сочинения: В 1 т. // Редакция, вступ. статья и примеч. Александра Блока. — Берлин [Лейпциг]; Пб.: Изд-во З.И. Гржебина, 1921; 2а) то же // Подг. текста В.Н. Быстрова // Торжественный венок. М.Ю. Лермонтов: Слово о поэте. 1837–1999 // Сост. С.С. Лесневский. — М.: Прогресс, 1999. — С. 213–229; 3) Блок А.А. Собр. соч.: В 8 т. — М. —Л.: Худ. лит., 1960– 1963; «Записные книжки» (1965) обозначены как 9 том; 4) Блок А.А. Собр. соч.: В 12 т. Т. ХI. История литературы. 1903–1921 гг. 1934. — ЛР Изд-во писателей в Ленинграде, 1934; 5) Блок А.А. Письма к жене // ЛН. Т. 89. — М.: Наука, 1978. 415 с. (указат. имен); 6) Александр Блок. Новые материалы и исследования // ЛН. Т.92: В 5 кн. — М.: Наука, 1980–1987; 7) Александр Блок в воспоминаниях современников: В 2 т. — М.: Худ. лит., 1980; 8) Андрей Белый и Александр Блок. Переписка. — М.: Прогресс-плеяда, 2001. — 608 с. 9) Авраменко А.П. А. Блок и русские поэты XIX в.. М.: Изд-во МГУ, 1990. — 248 с. [Л. и А. Блок (С. 213–243)]; 10) Громов П.А. Блок, его предшественники и современники, М; Л.: Советский писатель, 1966. — С. 414–434; 11) Дякина А.А. Наследие М.Ю. Лермонтова в поэтической атмосфере Серебряного века: учеб. пособие. — Елец: ЕГУ им. И.А. Бунина, 2005. — 246 с.; 12) Игошева Т.В. «Рукоположен Лермонтовым» (Блок и лермонтовская традиция) // Вестн. Новгородского гос. ун-та им. Ярослава Мудрого. 2013. № 72. — С. 27–32; 13) Ланда Е.В. Мелодия книги: Александр Блок — редактор. — М.: Книга, 1982. — 143 с. [Работа Блока над однотомником Л. (С. 113–126)]; 14) Максимов Д.Е. Поэзия Лермонтова. М; Л.: Наука, 1964. — C. 247–265; 15) Маркович В.М. Миф о Лермонтове на рубеже XIX—XX вв. // Имя — сюжет — миф. — СПб.: Изд-во СПб ун-та, 1996. — С. 115–139; 16) Минц З.Г. Поэтика Александра Блока. — СПб: Искусство—СПб.,1999. — 727 с.; 17) Розанов И. Блок — редактор поэтов // О Блоке. — М., 1929. — С. 25–59; 18) Соловьев В.С. Философия искусства и литературная критика. — М.: Искусство, 1991. — 702 с. [Критика статьи В.В. Розанова о Л. (С. 302–305). Черты ницшеанства в творчестве Л. (С. 379–398)]; 19) Субботина М.В. М. Лермонтов и А. Блок: макрообраз «идеальная возлюбленная» (опыт мотивного анализа) // Филологические записки. — Воронеж: Изд-во ВГУ, 2003. Вып. 20. — С. 177–185; 20) Таборисская Е.М. Лирическая триада Блока о демоне и поэма Лермонтова «Демон» // Александр Блок и мировая культура. — Великий Новгород: Новгород, ун-т., 2000. — С. 151–162; 21) Чой Чжон Сул. Лермонтовские реминисценции и аллюзии в лирике А.Блока // Рус. лит. 2001. № 2. — С. 161–174; 22) Чуковский К.И. Александр Блок как человек и поэт // Чуковский К.И. Собр. соч. В 15 т. Т.8. — М.: Терра-Книжный Клуб ДТ, 2004. — С. 105; 23) Чуковский К.И. Дневник 1901–1929. — М.: Советский писатель, 1991. — С. 142; 24) Шувалов С.В. Блок и Л. // О Блоке, — М., 1929. — С. 95–127; 25) Юрина Н.Г. Поэтические традиции М.Ю. Лермонтова в лирике А.А. Блока // Вестн. Морд. ун-та. 2011. № 1. — С. 116–120.

Л.Ф. Алексеева