«ТОЛСТОЙ Лев Николаевич» (1828 – 1910),

p.Толстому не пришлось встретиться с Л. лично. Будущему писателю исполнилось двенадцать с небольшим лет, когда на дуэли погиб Лермонтов. Однако по линии творчества Толстого с полным основанием можно считать приемником и продолжателем лермонтовских традиций. Близость к мятежному гению русской литературы сказывается у Толстого в ряде творческих замыслов, а также – в их исполнении.

Известно, что Л. задумывал создание большого трехчастного романа от эпохи Екатерины II до завершающих лет царствования Александра I. Примерно этот же период предполагал воспроизвести и Толстой в обширном повествовании о декабристе.

Автор «Войны и мира» встречался со многими людьми из окружения Лермонтова: с А.П. Шан-Гиреем, троюродным братом поэта, с А.А. Столыпиным (Монго), Д.А. Столыпиным, с поэтессой Е.П. Ростопчиной и бывшей фрейлиной императорского двора А.О. Смирновой-Россет, с которой у Лермонтова в последние годы были короткие отношения. Эти знакомства закрепляли представления Толстого о Лермонтове как ближайшем предшественнике и старшем современнике; писатель высоко оценивал возможности Лермонтова-художника, в творческом арсенале которого заключались, как в эмбрионе, почти все линии последующего развития отечественной литературы. В этой связи особое значение приобретает признание автора «Войны и мира» о том, что «зерном» для его Бородинского сражения послужило лермонтовское «Бородино» (Дурылин С.Н. Литературная газета. 1937. № 56).

Действительно, основными героями истории у Толстого, как и в «Бородине» Лермонтова, представлены не цари и полководцы, а простые солдаты и командиры, близкие к ним. Без рисовки и громких фраз они делали именно то, что необходимо в сражениях для спасения отчизны. Андрея Болконского солдаты называют «_наш_ князь» за те же качества мужества и чести, что и солдаты лермонтовского «Бородина», с уважением отзывавшиеся о своём командире: «Полковник наш рождён был хватом <…> / Да жаль его: сражён булатом». Смертельную рану на Бородинском поле получил и полковник Андрей Болконский, посчитавший своим долгом в трудную минуту находиться рядом с солдатами.

Интерес к Лермонтову у Толстого проявился задолго до обращения к собственным литературным опытам. В письме к М.М. Ледерле (25 октября 1891 г.) писатель сообщал, что в период с 14 до 20-ти лет «очень большое» впечатление произвело на него чтение романа «Герой нашего времени», наряду с пушкинским «Евгением Онегиным» и повестями Гоголя. «Читаю Лермонтова третий день», «целый день читал то Лермонтова, то Гёте…» – отмечал Толстой в дневнике в 1852–1853 гг., когда уже шла интенсивная работа над повестями «Детство». И позднее, оценивая литературные произведения других авторов, Толстой неизменно обращался к Лермонтову, творения которого, по его убеждению, могли служить эталоном настоящего искусства. Так, незадолго до смерти в письме И.И. Горбунову-Посадову (24 октября 1910 г.) он рекомендовал включать в книги для народа лишь «самые лучшие стихотворения», авторами которых названы Пушкин, Тютчев, Лермонтов и – с небольшой оговоркой – Державин. Столь строгий отбор продиктован заботой писателя о формировании у народа подлинно эстетических вкусов. «Если мания стихотворства так распространена, то пускай, по крайней мере, они имеют образец совершенства в этом роде».

Редкостное своеобразие Лермонтова Толстой видел не только в достоинствах его стихотворной формы, но и в последовательности, глубине нравственных исканий автора «Маскарада», «Песни про… купца Калашникова», «Думы», «Казачьей колыбельной песни», «И скучно и грустно» и др. лермонтовских шедевров. Именно как художник высочайшего нравственного идеала Лермонтов из всех русских писателей, по свидетельству П.А. Сергеенко, «имел наибольшее влияние» на Толстого (ТВС. 2. С. 144). Об этом есть запись и у А.Б. Гольденвейзера, в беседе с которым Толстой заметил, имея в виду Лермонтова: «Вот в ком было это вечное, сильное искание истины! У Пушкина нет этой нравственной значительности…» Отсюда постоянное сожаление Толстого о преждевременной гибели поэта. Утрата, по его мнению, осталась невосполнимой в русской литературе. «Вот кого жаль, что рано так умер! – говорил Толстой. – Какие силы были у этого человека! Что бы сделать он мог! Он начал сразу как власть имеющий» (Русанов. С. 47), т.е. осознающий свою особую миссию не только в литературе, но и в жизни.

Отзвуки лермонтовских мотивов, а то и непосредственное их продолжение можно найти во многих сочинениях Толстого, в особенности ранних. Как и Лермонтов, первые свои произведения Толстой создаёт на основе личных наблюдений, автобиографических материалов («Набег», «Рубка леса», «Утро помещика» и др.). Лермонтовский принцип изображения «истории души человеческой», которая «едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа» (Лермонтов М.Ю. Герой нашего времени. Предисловие к Журналу Печорина), также находит новаторское развитие в прозе Толстого. Новаторство в том, что психологический анализ, составивший силу и преимущество лермонтовской прозы, применён в трилогии и военных рассказах в особом качестве – как изображение «диалектики души», её «текучести». Это художественное открытие Толстого генетически связано с психологизмом Лермонтова.

Точно так же колорит, поэтику «кавказских описаний» («Набег», «Рубка леса», «Как умирают русские солдаты», «Кавказский пленник» и др.) следует рассматривать не только в контексте пушкинской поэмы и повестей А.А. Бестужева-Марлинского («Аммалат-Бек», «Мулла-Нур»), но и лермонтовских зарисовок величавых красот экзотического края. Кавказ и в годы молодости Толстого воспринимался в русском обществе как некий символ «вольности простой» (Лермонтов), сохраняющей естественную связь человека с природой, нравственно здоровый быт, несовместимый с пороками «цивилизованного» мира. В этой стороны особый интерес у Толстого вызывала поэма Лермонтова «Измаил-Бей» (опубликована в 1843 г.), которую писатель относил к числу лучших произведений поэта.

Высокая оценка кавказских сочинений Лермонтова отозваласьсь в близости некоторых «кавказских» образов Толстого лермонтовским персонажам. В рассказе «Набег» поручик Розенкранц напоминает, с одной стороны, Грушницкого, с другой – обобщённый образ «кавказца», нарисованного Лермонтовым в одноимённом очерке (1841). Капитан Хлопов – разновидность лермонтовского Максима Максимыча. Есть сходство между Печориным и московским аристократом Олениным («Казаки»). И в том, и в другом персонаже побеждает в конечном счёте философия эгоцентризма. Оба страдают от внутренней раздвоенности, разочарования и не способны строить своё счастье так, чтобы не разрушать благополучие других.

Вполне допустимо, что в 1850-е гг. не без воздействия «Журнала Печорина» складывается толстовская манера дневниковой исповеди, отличающаяся предельной искренностью в оценках своих поступков и настроений. По-печорински остро, Толстой анализирует причины неудовлетворённости собой, задумывается над сложностью человеческих отношений, определяет задачи личного совершенствования, соотносимого с требованиями морали и нравственности. В некоторых записях начала 50-х гг. можно почувствовать отзвуки «печоринского» стиля: «Отчего никто не любит меня? Я не дурак, не урод, не дурной человек, не невежда. Непостижимо. Или я не для этого круга?» (18 июля 1853 г.). Невольно вспоминаются раздумья Печорина, когда он узнал о гнусном заговоре против себя, возглавляемом драгунским капитаном: «За что они все меня ненавидят… За что? Обидел ли я кого-нибудь? Нет. Неужели я принадлежу к числу людей, которых один вид уже порождает недоброжелательство?» (гл. «Княжна Мери»).

В более поздний период (с 60-х гг. ХIХ в.) в записях, в художественных описаниях Толстого почти не встречаются текстовые или сюжетно-перипетийные совпадения с сочинениями Лермонтова. Но в нравственно-социальных и религиозно-философских исканиях писатель вольно или невольно смыкался с самым мощным порывом лермонтовских устремлений – с мечтой о любви как гармонизирующей основе человеческих отношений. «Любить необходимость мне», – заявлял Лермонтов в одном из ранних стихотворений, имея в виду не только интимное чувство. Поэт в большей степени говорил о любви, в которой забота о другом и других превышает заботу о самом себе. Толстому чрезвычайно близка эта христианская по своей сути идея Лермонтова. Только такая любовь (иначе – широчайший гуманизм) может стать, по Толстому, основой личного совершенства, избавляя человечество от мук и противоречий. Не случайно Андрей Болконский, с образом которого связана мировоззренческая установка автора «Войны и мира», говорил перед своей смертью: «Любовь мешает смерти. Любовь есть жизнь <…>. Любовь есть Бог…» (т. 4, ч. 1, гл. XVI). В трактате «О жизни» Толстой уже в философском плане объяснял любовь как чувство, которое влечёт человека «к тому, чтобы отдать своё существование на пользу других <курсив наш. – И.Щ.> существ» (гл. XXII). Непонимание или отрицание этого приводит к разочарованию в любви и жизни, о чём с горечью поведал Лермонтов в стихотворении «И скучно и грустно». Толстой цитирует это стихотворение, чтобы закрепить главный тезис своего трактата.

Толстой и «Лермонтов, как близнецы, походят друг на друга характерами, тяготеют к одним и тем же проблемам; в выборе и развитии сюжетов сходство доходит до мелочей» (Семёнов Л.П. Лермонтов и Лев Толстой. М., 1914. С. 327). Сам уход писателя из Ясной Поляны напоминал желание Лермонтова («Выхожу один я на дорогу…») уйти от противоречий тщеславного и суетного мира, обрести «свободу и покой». Свободу в достижении праведной жизни, покой – от сознания её благотворности.

В полной мере осознавая уникальность Лермонтова, Толстой в то же время старался отделить в нём бессмертное от временного и наносного. Писатель критически относился к «байроническим» мотивам в лирике Лермонтова, находил неудачной фантастико-гиперболическую форму раскрытия основного конфликта в поэме «Демон». Настороженно он относился к преувеличенному изображению «страстей» в некоторых стихотворных произведениях поэта. Но все эти оценки высказаны Толстым с учётом того, что Лермонтов (по общепринятым меркам) даже в пору наивысшего творческого подъёма (1837–1841) находился всё-таки в начале своего беспримерно яркого, не имеющего аналога во всей мировой литературе пути. При всём том Толстой вполне осознавал феноменальность Лермонтова, вечную «загадку» необычайно мощной вспышки его таланта. И потому на вопрос о том, какое произведение русской литературы можно посчитать «лучшим», Толстой, не задумываясь, назвал «Тамань» Лермонтова. «В повести нет ни одного лишнего слова, – пояснял писатель, – ничего, ни одной запятой нельзя ни прибавить, ни убавить. Так ещё писал только Пушкин» (Дурылин С.Н. У Толстого и о Толстом // Прометей. 12. С. 216). Пушкин и Лермонтов, в представлении Толстого, – «два огромных дарования, которые родятся раз в многие века» (ЯПЗ. 3. С. 106).

Лит.: 1) Дурылин С.Н. У Толстого и о Толстом // Прометей. № 12. С. 216. 2) Леушева С. Лермонтов и Лев Толстой // Творчество М.Ю. Лермонтова. 150 лет со дня рождения. М., 1964. — С. 334–338; 3) Мануйлов В.А. Вслед за Лермонтовым // Звезда. 1978. № 8. — С.181–1— 195; 4) Ковалев В.А. Лермонтовские традиции в стиле художественной прозы Л.Н. Толстого // Русская журналистика и литература XIX века. М., 1979. — С.102–108; 5) Семенов Л.П. Лермонтов и Лев Толстой. М., 1914. С. 327.

И.П. Щеблыкин