МЕРЗЛЯКОВ Алексей Федорович (1778–1830).

Был талантливый поэт, переводчик, исследователь древней и новой словесности. Прославился он своими песнями, положенными на музыку его другом, композитором Д.Н. Кашиным (собирателем народных песен, бывшим крепостным человеком), — «Среди долины ровныя..», «Чернобровый, черноглазый…» и другими. В молодости он был другом Жуковского, Батюшкова и Вяземского, но в 1820-е годы пути их разошлись (М. не принял многих новшеств, вошедших в русскую поэзию как раз благодаря названным здесь поэтам). Он был глубоким знатоком античной поэзии, а также поэзии эпохи классицизма. Тот же Вяземский говорил, что «есть чему научиться от него, потому что и сам он учился» [1]. Учился же М. в Московском университете, придя в него из среды простого народа, — он был сыном небогатого купца из Пермской губернии. Окончив университет, он остался там профессором. Лекции, его, особенно разборы известных литературных произведений (например; «Россияды» М.М. Хераскова), были необыкновенно интересны. «Бывало, не увидишь, как пролетит время» [3], — вспоминал один из бывших его студентов. В аудитории, когда он там читал, не было свободных мест. «Модный изящный сюртук или полуфрак, — пишет очевидец, — безразлично усаживался с фризовой шинелью или выцветшим демикотоновым сюртуком или казакином; кандидат, кончивший курс, студент 30 лет, студентик 15 лет, преклонных лет любознательный сенатский чиновник, армейский офицер, — все это сидело, стояло, лепилось, где попало на изящных лекциях Мерзлякова» 3. Все эти люди слушали вдохновенные импровизированные (Мерзляков не любил тетрадей и записей) лекции о Гомере, Вергилии, Тассо, Ариосто, Ломоносове, Хераскове. Небольшого роста, с полным и простоватым лицом, он говорил, по-мужицки напирая на «о» и слегка заикаясь, но голос у него был звучный, красивый, даже завораживающий. Его все любили.

Одновременно с университетом он преподавал и в университетском Благородном пансионе, где учился Л. Некоторое время он давал уроки Михаилу Юрьевичу дома, по приглашению бабушки, Елизаветы Алексеевны. В пансионе он читал так называемую «теорию красноречия», то есть, — собственно, литературную стилистику. Свой курс он изложил во много раз переиздававшемся учебнике «Краткое начертание теории изящной словесности», — впервые выпущенном в Москве в 1822 г.. Здесь он, в частности, писал, напутствуя начинающих стихотворцев: «Кто хочет приобрести право на имя и достоинство стихотворца, должен иметь особливо живое чувство, пламенное, всеобъемлющее соображение, необыкновенную деятельность духа, творческую способность воображать, соединять и сравнивать предметы, подлежащие чувствам, и, наконец, верный ум и вкус образованный» [6].

В 1828 г. М. издал еще одну учебную книгу: «Краткая риторика, или Правила, относящиеся ко всем родам сочинений прозаических, изданная для Благородных воспитанников Московского университетского пансиона профессором А. Мерзляковым», где было немало очень ценных указаний для неопытного стихотворца, стремящегося добиться «чистоты слога». В своих учебниках М. много писал о родстве поэзии и музыки. Словом, как ни «отстал» профессор М. от времени; — он, благодаря своему подлинно живому, поэтическому опыту, своей художественной интуиции, учил полезному, действительно нужному и, вероятно, Л. не мог этого не оценить. Недаром позднее и Белинский скажет о M., что это «человек даровитый и умный, душа поэтическая» [7].
Из всех учителей своего внука бабушка Л. запомнила — именно как учителя литературы — М.. Когда Л. в 1837 г. отправился на Кавказ, в ссылку, Елизавета Алексеевна сказала в простоте души: «И зачем это я на беду свою еще брала Мерзлякова, чтоб учить Мишу литературе: вот до чего он довел его» [8].

Нужно отметить, что, несмотря на свою пропаганду теорий разных Эшенбургов и Лагарпов, М. был патриотом, о чем говорят его песни, а также многие выступления перед публикой. Так, он говорил однажды, имея в виду фольклор, что «собирая древности чуждые, не хотим заняться теми памятниками, которые оставили знаменитые предки наши. В русских песнях мы бы увидели русские нравы и чувства, русскую правду, русскую доблесть; в них бы полюбили себя снова и не постыдились так называемого первобытного своего варварства. Но песни наши время от времени теряются, смешиваются, искажаются и, наконец, совсем уступят блестящим безделкам иноземных трубадуров» [3].

Лит.: 1) Вяземский П.А. Старая записная книжка. — Л.: Издательство писателей в Ленинграде, 1927. — С. 108; 2) Висковатый П.А. М.Ю. Лермонтов. Жизнь и творчество. — М.: Современник, 1891 (Собр. соч. под ред. Висковатого, Т. 6). — С. 41; 3) Бродский Н.Л. М.Ю. Лермонтов: Биография, 1814–1832. — Т. 1. — М.: Гослитиздат, 1945. — С. 74– 81; 4) Вацуро В. Ранняя лирика Лермонтова и поэтическая традиция 20-х гг. // Русская литература, 1964. № 3. — С. 46–49; 5) Жижина А.Д. Лермонтов и его наставники. «Науч. докл. высш. школы. Филол. науки», 1972. № 4. — С. 21–22, 23–25; 6) Мерзляков А.Ф. Краткое начертание теории изящной словесности. — М.: Унив. тип, 1822. — 328 с.; 7) По лермонтовским местам: Москва и Подмосковье. Пензенский край. Ленинград и его пригороды. Кавказ / Сост. О.В. Миллер; Авт. предисл. И.Л. Андроников. — 2-е изд., доп. — М.: Профиздат,1989. — С. 35; 8) Щеголев П.Е. Книга о Лермонтове, в. 1–2. — Л.: Прибой. Вып. 2. — 1929. — С. 260.

Мон. Лазарь (Афанасьев)